Точный камертон
Изучая русскую литературу со всех возможных сторон, как-то внезапно обнаружил я, что мастерство писателя или поэта оказалось напрямую связано со знанием им иностранных языков. Банальная логика подсказывает, что это не удивительно. Зная чужой язык, его странные для русского уха законы, литератор имеет возможность взвесить каждую свою фразу на двух безменах с разными шкалами, почувствовать особый вкус русского слова, сравнивая, противопоставляя его иностранному. Ведь какой точный камертон оказывается в руках у писателя-полиглота!
Пушкин свободно писал стихи и по-французски. Набоков, общепризнанный мастер изысканного слога, в качестве изящного литератора, работал и на английском языке.
Но заходя дальше в своих наблюдениях, увидел я, что чем более близким к русскому языком владел беллетрист, тем изящнее, точнее, ёмче становилось в его руках русское слово.
В начале XIX века, одновременно с Пушкиным творил незаслуженно забытый сегодня Осип-Юлиан Сенковский. Поляк. Мощный ориенталист, свободно читавший египетские иероглифы, русский язык он выучил, будучи уже зрелым человеком. Найдите и почитайте. Как он писал по-русски! Сумасшедшее чувство слова. Где-то Пушкин обмолвился о «блистательном Сенковском», а потом Сенковского почему-то забыли.
Через 100 лет другой поляк, Сигизмунд Доминикович Кржижановский, узнавший русский только в школе, доводит филигрань русского слова до таких тончайших сплетений, что Набоков со своим английским кажется грубым литейщиком. Сигизмунд у нас тоже незаслуженно забыт. А ведь упомянутые мной поляки – это наши мастера. Наши.
Но пойдёмте дальше. Есть мастера, а есть непревзойдённые мастера. Гоголь, Булгаков. А ведь они знали уже не польский, а почти родной нам украинский. Это уже какая-то закономерность просто!
Но в этой закономерности кроется чёткая логика и глубокий смысл. Я немало размышлял над этим. Существует понятие коварства близкородственных языков. Слово, звучащее совершенно «по-нашенски», в близком языке может иметь совершенно иной смысл, вплоть до противоположного. Интуитивный перевод с украинского или белорусского может здорово подвести.
«Бо твоя врода – то е чыстая вода!» Как переведём? Если правильно, то: «Потому что твоя краса – это чистая вода!» Врода, урода, красота, оказывается все эти слова из одного мешка. Ведь можем же мы сказать: «княжна уродилась красавицей писаной». Да вот ещё пример. Сколько раз на «объектах» было говорено примерно: «…так, сейчас зашарим бетоном, а потом, как подсохнет, зашарим чистым цементом потоньше…» Слово «шар» в украинском языке имеет значение «слой». И, работая со словами, зная украинское значение, легче вникнуть в смысл слова «зашарить». Кстати, а как по-украински будет «шар»? Куля. И вот уже чувствуешь более точный смысл слова «куль»…
Ещё более чуткий камертон держат литераторы, владеющие украинским. Никуда не денешься, большего русского поэта, чем Гоголь не было, а может, и не будет… Да, потом был Булгаков с «Белой гвардией», где поднимался он до гоголевских высот… И лежит, сегодня, укрытый гоголевской каменной шинелью.
Вот, вроде, какая убедительная закономерность получается!
Но не тут-то было. Все мои изыски и соображения, все мои теории рухнули в одночасье, когда я взялся за литературу революции. Вдруг, ниоткуда, в литературу полезло самое кондовое мужичьё. Оне хранцузских и аглицких не учили. Они не знали даже близких украинского и белорусского, - откуда? Они были крестьянами глубинных русских губерний и рабочими с чёрными от мазута руками. И вдруг! Платонов! Кто? Механик паровозного депо. Есенин! Кто? Мужик от сохи! Весёлый? Сын крючника. Маяковский, конечно, интеллигент – сын лесничего. Вот они кто. А язык? Нет, не язык, не речь, - песня! Да, они – коммунисты. Но я знаю три рода коммунистов, сам успел почленствовать в КПСС… Есть боссы. Это которые правят. Они могут называться как угодно – коммунисты, олигархисты, зумбумумбуламбисты, это не играет роли. Есть карьеристы, вступающие в правящую партию, чтоб легче жилось. Но были те коммунисты, которые подчинялись поэтическому приказу Александра Межирова: «Коммунисты – вперёд!» Это они в Великую Отечественную не отступали и первыми шли в атаку.
Есенин, конечно, несколько не вписывается в эту компанию, но остальные – истые. Межировские.
Но возьмём всех их. Слог. Выше всяческих реально устанавливаемых норм. Чувство слова. Тоньше края бритвы. Откуда? Просто русский язык из русского языка? Но все мои предыдущие исследования показывали, что нужно, необходимо знать ещё один язык. Близкий, почти родной. Но не русский.
И открываем ларчик просто. Знали. Все великие поэты этой проклятой революции (но всё равно они – наши!) знали язык не русский, но очень близкий к русскому. Все они учились в церковно-приходских школах. Все они учили церковно-славянский. Да, на уроках они швыряли друг в друга хлебные мякиши, или опрыскивали однокашников чернилами. Но ухо поэта настроено особо. В галдеже и неразберихе школы сельской или для детей рабочих оно слышит СЛОВО. И камертон, сверенный с церковно-славянским, уже не требует более точной настройки.
«…Заря, распустив сияющие крылья, взлетела над темной степью... Переблески зари заиграли в просторах ликующего неба, расступились сторожевые курганы, на степь выкатилось налитое золотым жаром тяжелое солнце, и зеленое раздолье дрогнуло в сверканье птичьих высвистов.
Степь
весна
ветер...
По большому Раздорскому шляху, что пролег меж Доном и Волгою, на горбоносых ногайских конях легким наметом бежала казачья ватажка голов в полста…»
«…Плыли.
Вешняя вода тащила дерева и дрязг и копны сена. Шумела грозная вода, трепала ветви точно всплывших прибрежных кустов. Ухая обваливался подмываемый берег. В быстрых струях колебалось и угасало отражение висящей над кручью березы. Чай, листая сребристым крылом, с суматошным криком гонялся за чайкой.
Плыли.
Мимо яров, мимо развалин старинных булгарских и татарских крепостей. Попадались безыменные деревнюшки, и дети, провожая караван, далеко гнались по берегу с заумными криками. Дремлющие в зеленых зарослях озёра были полны тишины и света. На озерах табунилось великое множество птицы, – казаки набирали полные лодки гусиных и утиных яиц.
Плыли.
Немудрой снастью ловили икряную рыбу, били на мясо медведя и кабана. Однажды орда белок преградила стругам путь: несметной силой, подняв хвосты торчком, два дня и две ночи кряду переправлялись зверки через реку, – казаки хватали их руками, били палками и из шкурок беличьих нашили легких шубеек и одеял.
Плыли…» (Артём Весёлый. «Гуляй-Волга»)
Это не чувство поэтического русского слова, это – жизнь в нём.
Маяковского, Есенина, Платонова я цитировать не буду. Их поэзия известна всем.
В 1829-м году вышла в свет первая повесть Гоголя – «Сорочинская ярмарка». Так вновь родилась русская поэтическая проза. Уже были «Слово о полку Игоревем», «Повесть о Петре и Февронии», но это была – древность. Литература XVIII – начала XIX веков, даже писанная не подлежащим критике языком Пушкина, только, только подражала западным образцам. Гоголь сделал из русского слова поэму.
И начался взлёт. Безумный, какого не знала ни одна литература в мире. Заработал Лесков. Если бы этот писатель родился в любой другой стране, был бы он чем-то вроде Диккенса у англичан – непревзойдённым классиком. А у нас он проходит по второму разряду!
Вспыхнул Достоевский. Сгорел Чехов. Взорвался Леонид Андреев.
Потом революция, и снова - взрыв.
И 100 лет было отпущено большой русской литературе.
И всё только потому, что у каждого поэта был в руках сверхточный камертон – церковно-славянский язык. Он был даже у коммунистов в литературе.
Но убили Есенина. Довели Маяковского. Запытали на допросах Весёлого. Запретили Платонова. Сломали Лавренёва. И сколько ещё…
А все эти люди волей-неволей несли в руках чистый камертон церковно-славянского. Но их убили. Кого-то физически, кого-то – морально. И литература наполнилась людьми, которые сверяли русское слово по надтреснутому свистку идиша. И умерла русская литература.
Но был, был ещё один взмыв русского в русской литературе. После Войны. Когда стало ясно, кто имеет право, а кто не имеет права писать.
Был Рубцов, был Высоцкий, был Шукшин, был Вампилов.
Но они уже не держали в руке точного камертона. Они вслепую шли в глубины русской старины, и неудивительно, что больно ранились об неё. Но нет, не сметь судить! Их раны – наши раны.
Но вот наши дети, кто в гимназии, кто в воскресной школе учат церковно-славянский язык. Не все они станут поэтами, эта жаканная пуля берёт немногих. Но те, которые будут ранены, будут держать в руке чистый камертон родного языка. Дайте им подрасти. А то вы хотите некой удивительной русской литературы сегодня. Неоткуда ей пока взяться. Должно вырасти поколение, воспитанное на церковно-славянском.
Тогда посмотрим.
Ключ к сокровищам
Когда-то в детстве мне подарили несколько красочных книжек на белорусском языке. Не особо задумываясь, я прочёл и несложные тексты, бывшие в этих книжках. Белорусского языка до этого я не знал.
Не так давно выяснилось, что современные англичане лишены возможности читать самого своего знаменитого поэта – Вильяма Шекспира. За 400 лет после смерти гения язык сильно переменился, а переводов на нынешний английский не оказалось.
«О! Сколь глупы англичане, и сколь же умён Артемий Лебедев!» - скажет кто-то, добавив при этом: «И сколь же хвастлив!»
Но англичане на самом деле не столь глупы, а я не столь гениален. Просто я изложил два факта, не приложив к ним дополнительной информации. А она такова. Ещё в детстве кроме родного русского, я более-менее знал украинский язык, да ещё мать дала мне два-три урока польского. Обладая этими небольшими знаниями, я сопоставлял слова, непонятные по-русски, с украинскими и частично с польскими. Таким образом, мне удалось осилить несколько детских текстов на белорусском.
Касательно англичан. Вы попробуйте почитать в подлиннике переписку Ивана IV с Курбским, это как раз времена Шекспира. Это окажется не такой уж простой задачей!
Но тем, кто знает несколько славянских языков, решить такую задачу будет проще. У них само пространство славянской речи шире.
Безусловно, для того, чтобы сделать точный перевод вышеупомянутой переписки, нужно досконально знать именно старорусский язык. Но, для того, чтобы в целом понять смысл данного памятника истории, достанет знания двух, лучше трёх славянских языков.
Как-то считается, что русская литература начала своё существование в XVIII веке с таких писателей и поэтов как Сумароков, Кантемир, Ломоносов. Но и это считается как бы зародышем русской литературы, которая в полный рост встала в XIX веке. Но это ошибка. Русская литература существовала столько же, сколько существовало русское слово. Разумеется, чем в более глубокую древность мы погружаемся, тем меньше обнаруживаем литературных памятников. Вспомните, какой фурор наделало «Слово о полку Игореве» в «просвещённом» XVIII веке! А потом, в середине ХХ века, каким шоком было открытие берестяных грамот! Полагали, что грамотными на Руси были только священники и некоторые монахи, и занимались они перепиской уже существующих текстов, пришедших к нам из Византии, да составлением летописей. И вдруг выясняется, что в средние века грамотными были не то что мещане, но даже и холопы! А само существование «Слова» доказало, что в XI-XII веках у нас была публицистика невероятно высокого художественного уровня. «Слово» не могло появится как единственный памятник такой публицистики, должна была существовать культура художественной речи, высочайшая школа риторики.
Это хорошо, что «Слово о полку Игореве» изучают в школе. Правда, по моему глубочайшему убеждению, настолько важный и непростой памятник русской литературы следует изучать не в средних, а в старших классах.
Но древнерусская литература не ограничивается только «Словом»! Есть «Наставления» Владимира Мономаха, есть «Слово о погибели земли Русской», есть «Повесть о Петре и Февронии», «Задонщина», есть множество «хождений», самым известным из которых будет «Хождение за три моря» Афанасия Никитина. И много, много ещё чего. Сами летописи, к слову, не являются сухим изложением событий, это литературный жанр, зачастую поднимающийся до невероятных художественных высот.
И что получается? Читать и изучать всё это наследие может только узкая группа специалистов. Все остальные не могут даже прикоснуться к зачарованному временем кладу. И даже тем, кто знает пару современных славянских языков, с погружением вглубь времени, становится всё труднее осмысливать прочитанное, вплоть до полной невозможности адекватно понимать.
И чем мы лучше тех же англичан? Мы тоже отрезаны от своих корней и, строя здание современной культуры, мы не пользуемся сложенным предками мощным фундаментом, а возводим постройки прямо на песке.
Но ведь сложно выучить древнерусский. И не в том дело, что сложно, вопрос – где? Не всем же поступать в филологические вузы! Значит всё? Отрезаны? Болтаемся как трава на ветру?
Нет! Есть способ, есть выход. На каждом практически приходе работает воскресная школа. А в воскресной школе изучают церковно-славянский язык. И такие школы принимают как детей, так и взрослых. То есть, церковно-славянский может сегодня учить любой, кто этого захочет.
Да, скажут специалисты, и будут совершенно правы: церковно-славянский имеет сходство с древнерусским, но это два разных языка. Серьёзно изучать древнерусские тексты всё-таки могут только специалисты.
Что ж! Серьёзно изучать – дело как раз специалистов. Мы удовольствуемся меньшим. Всего лишь, открывая книгу, написанную древнерусским языком, мы будем в целом понимать её смысл, но, думаю, что не только. Думаю, что таким образом можно и почувствовать красоту и высокий слог нашего древнего слова. Как ни менялся русский язык от эпохи к эпохе, всегда он тесно переплетался с церковно-славянским.
Я умышленно отказался в этой статье от рассмотрения религиозной позиции на саму необходимость существования церковно-славянского языка. Я коснулся только вопросов нашей культуры. Мы люди взрослые и занятые, и не каждый из нас пойдёт в воскресную школу учить церковно-славянский. Но давайте постараемся хотя бы детям нашим подарить этот ключ к сокровищам нашей культуры. А может, и сами? А?
Не все мы станем лингвистами, не все специалистами по нашей древней литературе и истории. Но уже не будут так легко водить нас за нос новоявленные псевдоисторики. Им не так просто будет околпачить культурных людей. Будем просто культурными русскими. Это сейчас очень важно.
